Men’s conversations on poetry of Marina Tsvetaeva

Григорий Заславский
«Независимая газета» 
27 декабря 2015

Марина Цветаева – из тех больших поэтов, которые даже в самых лирических своих стихах часто ведут диалог с невидимым или даже очевидным собеседником, и тогда в ее стихах явно или опять же исподволь слышен этот голос слушателя или собеседника. Даже когда она пишет поэму или повесть, в этом тексте – точно уже подготовлено все для чтения со сцены. Неслучайно так часто появляются спектакли по «Крысолову», например, или вот сегодня в Москве можно увидеть сразу несколько сценических версий по «Повести о Сонечке».

Редкий актер, актриса в силах избежать пафоса, читая стихи Цветаевой, в которых много восклицательных знаков, даже когда сами эти знаки препинания отсутствуют. Кстати – вот Татьяна Васильевна Доронина, которую можно было бы «подозревать» в таком вот громком чтении, как раз умеет найти нужную интимную тональность, больше подходящую Цветаевой.

Из нескольких написанных Цветаевой пьес самые известные, как раз благодаря театру, – это «Федра» и «Приключение». «Приключение» живо в памяти зрителей, успевших посмотреть теперь уже легендарный спектакль Ивана Поповского с учениками Петра Фоменко, спектакль, которому нашли идеальное пространство в коридорах ГИТИСа. А «Федра» прославилась благодаря спектаклю Романа Виктюка, который он много лет назад поставил в придуманном Аллой Демидовой театре «А», театре без помещения, театре-идее. Как раз для такого вот как будто специально и была написана цветаевская «Федра», где чувство теснит и презирает мысль и уговоры разума.

Это был тоже легендарный спектакль, где рядом с Демидовой в роли Ипполита вышел Алексей Серебряков, сразу обративший на себя внимание. Такая вот случилась роль-открытие.

Это был 1988 год, сейчас о том спектакле можно найти такие слова: «Федра» – один из лучших спектаклей 1980-х годов и, может быть, самый серьезный и могучий спектакль Романа Виктюка…» Кому другому пришла бы в голову мысль пытаться войти снова в ту воду, сравниться с легендой, пусть и собственного изготовления? Кому, кому? – Виктюку, который бесстрашно лепит одну за другой вторую, третью, четвертую версию «Служанок», не боясь, что новую назовут бледной копией первоначальной, и, надо отдать ему должное, новые «Служанки» каждый раз удаются Виктюку.

Dmitriy-Bozin-v-spektakle-Fedra_foto-Marii-Ter_light

К своему очередному юбилею – правда, не своему собственному, который только грядет в новом 2016 году, а к юбилею театра Виктюк выпустил новую «Федру». В отличие от «Служанок», где очень многое – как было, новая «Федра» Виктюка – другая совсем. Разве что золотые ленты, которые каре свисают сверху, напоминают о прежней «Федре». Когда эти ленты опускаются вниз, в этом золотом лесу легко заблудиться и потеряться. В той «Федре» режиссер дал волю высказаться женщине – Федре в исполнении, правда, одной из самых интеллектуальных и мужественных наших актрис – Аллы Демидовой, в новом спектакле – только мужские голоса. И тела.

Спектакль играют очень редко. После нынешнего декабрьского представления следующий – только в начале февраля. Вроде бы уже построенное, отреставрированное и отремонтированное для Виктюка здание знаменитого ДК на Стромынке, одного из мельниковских шедевров, так и не освоено театром, официально так и не открыто, и Виктюк продолжает играть на чужих «гастрольных» площадках. Очередную «Федру» сыграли на сцене ТЮЗа.

Скупо – разными оттенками серого – нарисованное на заднике здание «его» театра, рабочего ДК Константина Мельникова – прорисовано на заднике, чуть-чуть напоминая старый спектакль Виктюка по пьесе Радзинского «Старая актриса на роль жены Достоевского»: там Татьяна Доронина «билась» о неприступный фасад МХАТа в Камергерском, и вышедший вскоре после раздела Художественного театра этот художественный образ имел вполне драматический, даже трагический смысл. «Федре» Цветаевой, вообще – сюжете о Федре вроде бы лишние, чужие трагедии ни к чему, и все-таки Виктюку, который не боится избыточности, удается удержаться, не педалируя иные, привходящие, внешние обстоятельства выхода этой премьеры. Задник поднимается, оказываясь арьер-занавесом, за ним – ряд стройных, по пояс обнаженных актеров. Когда они вернутся туда и снова выстроятся в одну шеренгу, занавес и опустится, знаменуя развязку, финал. Между ними – два часа напряженного, экспрессивного цветаевского стиха, в котором, как уже было сказано, нет места женскому, слабому голосу. Тут, кстати, вспоминаешь о том, что греческая культура, к которой апеллирует миф о Федре, хоть и в более близком нам пересказе Цветаевой, – это культура мужчин, как и спор, диалог – мужское дело. Тезей (Александр Дзюба) узнается по черной футболке, на которой написано «Тезей», отговорив свои слова, возвращается к барабанам и продолжает мысль барабанной – военной – дробью. Федры как таковой в афише, в программке нет, есть Дух ночи, завладевший маской Федры, его играет Дмитрий Бозин.

Стремящийся к пластическому совершенству и в этом смысле – конечно, наследник таировских театральных идей, Виктюк выстраивает спектакль как цепочку эффектных, друг друга сменяющих стоп-кадров.

Спектакль о жизни и смерти, о любви, которая несет с собой смерть, – это спектакль и у Цветаевой, и у Виктюка – про вызов богам. Виктюк эту мысль подчеркивает включением цитаты из цветаевского дневника, из последнего: Цветаева в конце концов и сама бросила вызов Богу, когда полезла в петлю. «Федра» Виктюка – о трагедии богоборчества, о естественном – в этой схватке – бессилии человека. Стиху, как и жизни, противостоит тишина, Виктюк в этом новом спектакле добивается совершенства и в том, что касается управления человеческим телом, и стихом, и тишиной на сцене.

Ссылка на материал