Невское время: Федра одержимая

Екатерина Омецинская, театральный обозреватель
«Невское время»
16 сентября 2015

Театр Романа Виктюка предъявил петербуржцам премьерный спектакль «Федра» – синтез цветаевского слога, древнегреческой трагедии и современной пластики.

Сложнейшим спектаклем столичный коллектив открыл в Петербурге свой новый сезон. Стихотворная «Федра» Марины Цветаевой – сгусток смыслов, порой с невероятной точностью облечённых автором в слова. Энергетика произведения такова, что читающий проникается ею, прежде чем улавливает суть описываемых событий и состояний героев. Напряженность, ритм, чувственность стиха в этой пьесе не жаждут поголовного признания: «Федра» отзовется болью в сердце того, кто, будучи в курсе древнегреческого сюжета, настроится на волну цветаевской экспрессии.

Автором музыкальной и пластической партитуры спектакля является сам постановщик – Роман Виктюк, определивший жанр как «мистерию духа». Сценограф Владимир Боер не перегружает пространство сцены. Задником здесь служит довольно схематичное (в духе архитектурных эскизов – серое на белом фоне) изображение здания Театра Романа Виктюка на Стромынке, а с колосников свисают лишь два «пакета» струящихся желто-золотых лент, «рифмующих» историю Федры, которую боги наказали любовью к пасынку Ипполиту, с историей о золотом дожде, в виде которого Зевс когда-то явился Данае. Получается, что любовь (даже такая жестокая, разрушающая, как в случае Федры) – всегда дело божественное, находящееся в ведении небесной канцелярии.

Как и в древнегреческом театре, здесь будут сосредотачивать внимание зрителя не на внешних эффектах, а на героях, которых сплошь играют мужчины, – от главных до олицетворяющих хор, больше молчащий, но экспрессивно двигающийся. Обнаженные мускулистые торсы, замирая, становятся сходны с микеланджеловскими антикоподобными фресками: хор – часть легенды, ее атмосфера.

Отступлений от буквы Цветаевой нет, разве что одна из героинь – кормилица – переформатирована по значимости: она становится одновременно Судьбой. Драматичные диалоги темнокожей Судьбы (Иван Иванович) с изнемогающей от своей ненужности миру Федрой (Дмитрий Бозин играет даже не саму царицу, а Лик Федры, ее маску) решают в спектакле многое.

Словно излучающая невидимый свет, наэлектризованная одним прикосновением к Ипполиту, преисполненная неутолённой страсти, а потому неуклонно идущая к саморазрушению, сладкоголосая Федра тут не преступница и не ответчица перед богами. Она лишь безответно любящая женщина, в жизни которой доселе не было столь всепоглощающего чувства, и потому ответ «Гадина!», безжалостно звучащий из уст Ипполита (Игорь Неведров), убивает ее, и без того бредущую гибельной тропой одиночества. Пластика Бозина – Федры, как всегда, выверена и вызывающе чувственна. Одержимая любовью царица то фантастическим образом тает в золотистом свете от испепеляющего желания, то вдруг начинает кружить в шаманском танце, освещённая последним алым лучом своей заходящей за горизонт жизни…

Очарование, создаваемое движением актеров в сочетании с околдовывающим звучанием стиха Цветаевой, будет нарушено единожды – явлением на авансцене ударника (Александр Дзюба позднее окажется и Тезеем), который до того момента акцентировал действие звуком из глубины сцены. Актер заговорит прозой – разъяснит непонятливым всё про Цветаеву, про ее время и ее детище – «Федру», зачтет строки предсмертной записки Марины. Зачем? «Ответ» сидел в первом ряду, от меня по левую руку: мужчина, явно не имевший ни малейшего представления об особенностях поэзии Цветаевой, о содержании пьесы и сложности её постановки в театре, перестал скучать лишь после того, как ему «разъяснили момент»…

Но подавляющему числу зрителей в зале и без разъяснений все было ясно: зазвучавшая в финале запись голоса Елены Образцовой, повторяющей слова песни Курта Вайля Je ne t’aime pas («Я не люблю тебя»), лишь четче обозначила посвящение спектакля, главной темой которого стала Любовь.

Ссылка на материал